97894c30     

Олейников Алексей - Метро



Алексей Олейников
Метро
..Play..
Он ненавидел метро.
Это подземелье, пожирающее каждое утро тысячи людей и целый день
протаскивающее их по своим громыхающим железным кишкам, а к вечеру
исторгающее бледную полупереваренную массу обратно, на улицы и площади
пропитанного равнодушием города.
Он ненавидел бесцветные зимы этого города, солью и песком скрипящие на
зубах и жидкой едкой грязью облепляющие ноги.
Он ненавидел его лето, истекающее потом и вонючей гарью сотен машин,
жидким асфальтом пристающее к подошвам и тяжким молотом крови громыхающее
в висках.
Он ненавидел его осень, что серым вздохом стискивает еще способные
дышать души и роняет алые листья небесной красоты на грязные тротуары.
И еще он ненавидел весну.
Все месяцы, дни, часы и секунды этого города были взвешены им, измерены
и испытаны.
И все они, без остатка, вместили его ненависть.
Да еще и осталось.
Для себя.
Он разбил все зеркала дома, потому что больше не мог больше глядеть в
глаза, два черных дула зрачков, безошибочно выцеливающих еще способные
что-то чувствовать обрывки души. И кривящийся в вечной, всепонимающей,
такой невыносимо правдивой усмешке, рот.
Он разбил вдребезги свои отражения, тщательно вымел и выбросил все, до
единого, осколки.
Потому что он был свечой, пылающим лепестком, лихорадочно мечущимся на
ветру, и тонкой струйкой дыма, истаивающей в прозрачной стеклянной
пустоте. И когда ветер усиливался до урагана, его одолевало одно
искушение. Такой простой и понятный выход Объяснение всего и покой. Ему
мучительно хотелось взять льдистый отточенный смычок и сыграть на венах
багрово-алую симфонию последней боли.
Действительно - последней.
А потом - тишина.
Но это было бы слишком просто.
Унизительно просто. Прошмыгнуть в черных ход, показав нос чересчур
жестокой жизни.
Нет.
Порой, глядя в тусклую тьму ночей, он чувствовал, как внутри неуклюже
ворочается кто-то огромный, древний, как страх, свивая черное стылое тело
в тугие кольца.
Трогает сердце холодной склизкой лапой и с вялым удивлением бормочет
себе под нос:"
Как, ты еще жив?"
И он зажмуривался до рези в веках, чтобы случайно не встретиться с ним
взглядом в мутных оконных стеклах.
Хотя и сам иногда изумлялся: "
Почему?"
А потом понял.
Ненависть.
Ненависть стала его болезнью, сумасшествием, и самым сильным
наркотиком. Проникла в его обмен веществ, осела в костях, растворилась в
крови и пропитала дыхание.
Она давала ему силы, каждый день, швыряя в безумный костер ярости и
злобы антрацитовые поленья и, заставляя его корчиться на игле черного
пламени.
..Stop..
..FF..
..Play..
...Дни тянулись толстой мохнатой нитью, наматываясь колким серым
коконом, и он со скрежетом, скрипом вращался, бился сумасшедшим волчком,
накручивая слой за слоем, миг за мигом, суету, смрад и тлен всех секунд.
Еще пол-оборота и еще, и еще.
Боясь остановиться, сбиться хоть на мгновение с монотонного, вводящего
в душный транс, ритма. Потому что остановиться - это вздохнуть и понять,
что веретена-то, стержня-сердца собственно и нет. Совсем.
И дни ветхим полотном савана уходят в черную пустоту, тщетно пытаясь,
крест накрест закрыть, закутать, запеленать в семь слоев бесстыдно
распахнутую бездну бывшей души.
Смешно.
Способен ли человек вместить Небо?
А Небо человека?
Кто глубже? Швырни с размаху на весы, да смотри, крепко держи, не
колеблясь рукой, тем, кто отступит, обещан покой.
Смотри.
Смотри, как вздох за вздохом твое время уходит листопадом, вихрем
безумных листьев то



Содержание раздела