97894c30     

Овалов Лев - История Одной Судьбы



ЛЕВ ОВАЛОВ
ИСТОРИЯ ОДНОЙ СУДЬБЫ
I
Что делалось на этом вокзале! Яблоку упасть было негде. Люди лежали везде: на полу, на скамейках, под скамейками.

Грязь повсюду была такая, точно вокзал не подметали по крайней мере месяц. Впрочем, его действительно не подметали месяц, а то и дольше.
Но люди всетаки были довольны, над ними не капало, стены защищали от ветра и дождя, было сравнительно тепло и сухо.
Подошел еще один поезд…
Когда толпа схлынула с перрона, из вагона вышел солдат. На перроне горели фонари, но свет их плохо рассеивал темноту. Городская электростанция работала с перебоями. Вокзал освещался от собственного движка. Трудно было рассмотреть чтолибо в ночном сумраке.

Солдат спрыгнул на перрон и, прихрамывая, направился на вокзал.
В дверях он чуть не споткнулся, ктото лежал у самых дверей.
— Куда прешь…
Солдат перешагнул и тут же наткнулся на когото еще…
В глубине зала, вдоль стены, за сдвинутыми деревянными диванами табором расположились женщины. Расположились домовито и точно надолго, расстелили на полу пальто, платки, раздели детей, подложили под головы мешки, сумки…
Солдат коекак добрался до этого шумного женского табора, присел было на корточки, поставил чемодан, потом не выдержал, уселся прямо на пол и устало вытянул ноги, облокотясь на свой чемоданишко.
— Эх ты, мужик, куда ж ты… — не без ехидства сказала не старая еще женщина с накрашенными, несмотря на грязь, сутолоку и неустроенность, губами. — Думаешь, теплее с бабами? Титек не видал? Тут ребят кормят…
Она насмешливо, даже вызывающе взглянула на солдата и вдруг удивилась:
— Да ты никак баба…
И точно, солдат оказался женщиной. Может быть, даже не женщиной, а девушкой. Она была еще очень молода, и, хотя на лице ее лежал отпечаток безмерной усталости и даже страдания, в глазах ее теплилась такая милая, такая трогательная наивность, какая бывает обычно свойственна только детям.
Соседка с накрашенными губами подвинулась к женщине в шинели.
— Откуда едешьто? — сочувственно спросила она. — Неужто с фронту?
— Точно, — ответила женщина хрипловатым и вместе с тем звонким, слегка вибрирующим молодым голосом.
— Домой или на побывку?
— Работать.
— Работать везде надо, — сказала соседка. — До места еще далеко?
— Приехала.
Соседка пыталась втянуть ее в беседу.
— Досталось, поди, на фронте? Сестрой была? Многих раненых вынесла?
— Санинструктором. В стрелковой роте, — устало сказала женщина. — А выносить раненых, между прочим, не мое было дело. Выносят санитары.

Мое дело сразу на передовой перевязать. Пока одного потащу, десять кровью истекут…
Она замолчала и, прикрыв глаза, прикорнула у своего чемодана. Однако кругом стоял гомон… Говорили обо всем. О молоке, о детях, о жилищах.

Об убитых мужьях, о неверных мужьях, просто о мужьях. Фронт откатывался все дальше на запад, сомнений в исходе войны не оставалось теперь ни у кого, и вслед за войсками тысячи людей потянулись на свои пепелища. Поэтому в разговорах мешалось все: и где бы достать гвоздей, и какая казнь ждет Гитлера, и почем на базаре лук.
Женщина закрыла глаза. Ох сколько ей пришлось повидать! Наплывали какието свои мысли. Наплывали, уплывали… Тело сковывала дремота.

Она не знала, сколько времени провела в полудреме. Будто только зажмурилась — и опять…
— Гражданка… Или как вас там? Товарищ старшина… Ваши документы!
Перед нею стоял патруль. Лейтенант из военной комендатуры, какойто железнодорожник, милиционер.
Время было тревожное, война еще не кончилась.
Полезла в наружный карман гимнастерки,



Содержание раздела